Вторник, 24.10.2017, 07:08 | Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход

Стенограмма семинара от 27 ноября 2009. Часть 1.


Алёхин Анатолий Николаевич (док. мед. наук, профессор, заведующий кафедрой клинической психологии РГПУ им. А.И. Герцена): Уважаемые коллеги! Мы сегодня пробуем начать научно-практический семинар. Сразу скажу, что дело это новое и никаких иллюзий об успехе здесь быть не может, потому что, скорее это работа, чем какая-то познавательная деятельность, работа по выработке каких-то общих концепций, представлений, подходов. Опыт такой работы у меня есть, я ходил на семинары Щедровицкого Георгия Петровича. Но что хотелось бы сразу пояснить: доклад и то, что говорит докладчик – необходимая форма, но рассматривать доклад мы будем всего лишь как повод для дискуссии. Это правило: то есть, здесь нет никаких окончательных решений. Выступать, задавать вопросы имеет право каждый. У каждого здесь равные возможности высказаться, предложить что-то свое. Регламент у нас – полтора часа, хотя по окончании те из вас, кто заинтересовался, и если были какие-то вопросы, естественно, можем обсуждать, это тоже будет не плохо. Но мы должны укладывать в регламент, чтобы не получалось растекания. Вот такие простые правила, и чем больше спонтанности в этой работе… Щедровицкий вообще считал, что есть объективное мышление, и у каждого из нас есть возможность к этому мышлению прикоснуться. Все это есть, а мы своими головными мозгами лишь улавливаем, то, что разливается в воздухе. И вот если нам удается коллективными усилиями прикоснуться к этому объективному мышлении, то мы можем выйти на решение каких-то теоретических проблем в интересах, опять же, каких-то практических задач. Первую тему мы выбрали не случайно, потому что психология здоровья – отрасль, которая начала развиваться энергично и бодро последние несколько десятилетий, а сейчас испытывает определенный кризис из-за размывания конструкций, из-за размывания понятий, из-за неопределенности того интеллектуального аппарата, который был заложен в самом начале. И вот сегодня мы предложили подготовить доклад Яне Викторовне, с тем чтобы обсудить, подумать и может быть предложить какие-то решения для практической разработки этой сложной отрасли нашей специальности. Вот такой у нас «междусобойчик». Хотелось бы призвать… Когда мы были военными, у нас тоже были такие конструктивные совещания, когда приходилось снимать кителя и тужурки, чтобы не было никакой иерархии, чтобы она не чувствовалась, и тогда есть возможность действительно поговорить, сформулировать и концептуализировать некоторые важные вопросы, да? Поэтому мы и организовали такой вот круглый стол, в который почему-то Ярослава не поместилась [смех в аудитории]. Ну давайте тогда начнем работать. Сколько Вам, Яна Викторовна, нужно времени?

Малыхина Яна Викторовна (к.психол. наук, доцент кафедры клинической психологии РГПУ им. А.И. Герцена): Поскольку речь идет о спонтанности мышления и как бы о его схватывании из пространства окружающего бытия я вряд ли смогу сказать, сколько точно, но постараюсь быть максимально краткой. Уважаемые коллеги, когда звучит слово «доклад», я очень напрягаюсь, и от неофициального остается пшик, поэтому я сразу бы хотела сделать этот акцент. Встреча у нас неофициальная, и по тому как задумывался наш семинар, это попытка выйти за рамки профессиональной конфессии и взглянуть на реальность, то есть попытаться прорваться к ней, потому что любое наше мышление в рамках определенного круга слов, концептов и так далее, оно все равно ограничивает. Поэтому ту задачу, которую ставил мне Анатолий Николаевич, которую я сама себе ставила – это максимально раскачать привычные взгляды, с тем чтобы потом, возможно, удалось на другом уровне это все обобщить. Тему здоровья и психологии здоровья выбрала не только потому, что это молодое научное направление, не только потому что кафедра изначально задумывалась как кафедра, развивающая эту тему в стенах педагогического университета, но еще и в связи с тем, что сейчас она вызывает пристальный интерес: непрерывно проходит большое количество конференций, то есть тема достаточно ярко звучит. Совсем недавно мы присутствовали на конференции международного уровня по психологии здоровья, и надо признать, что попытка создать междисциплинарный контекст, которая была предпринята на этой конференции, была интересной, но показала реальность, что называется, во всей красе. Выступали представители медицины, психологии, экономисты, социологи, общественные деятели, даже религиозные деятели, но выглядело это все достаточно странно, потому что каждый выступал и, выслушав себя, уходил. И к концу конференции осталось буквально два-три человека, которые обнялись, поплакали на эту тему и разошлись, что подтвердило мысль Пиаже, которую он озвучил еще в 1966 году на восемнадцатом международном конгрессе психологов, о том, что в науках о человеке очень мало обмена, то есть есть очень много наук об одном и том же человеке, но обмена между ними мало. И это проблема. Если удастся на минуточку сбросить нашу конфессиональную гордость и присмотреться к реальности, мы увидим, что необходимо, хотим мы этого или не хотим, все-таки прикоснуться к тому, что делается в других дисциплинах, и как они описывают человека, его здоровье и его жизнь, в современной цивилизации. Если пытаться обращаться к этой реальности, то мы увидим следующее: государство призывает заботиться о здоровье, создавать специальные институты, внедрять программы и так далее, но если исследовать детские мечты, которые одно время мне было интересно исследовать, оказывается, что ни один человек не вспоминает, что когда-то в детстве мечтал быть больным и несчастным, то есть все говорят, что всегда хотели быть здоровыми. Если исследовать отношение человека к здоровью, то динамика следующая: младшие школьники имеют информированность по поводу элементарных навыков здорового образа жизни и выполняют их в тех рамках, которые знают: они знают, что надо мыть руки – они их моют, они знают, что надо делать зарядку – и многие действительно ее делают. Как только происходит переход к подростковому возрасту, ситуация меняется, и подростки заявляют о том: «да, мы знаем о здоровом образе жизни, мы знаем, что нужно делать, чтобы быть здоровыми, но не считаем, что это является абсолютной ценностью, то есть если нужно будет ради карьеры или достижения каких-либо еще целей пренебречь здоровым образом жизни, мы это сделаем, потому что так будет правильней». Когда речь идет о взрослых, здесь вообще ситуация сложная, потому что взрослые чаще всего считают, что здоровье – мое, и чего вы, собственно, ко мне пристаете со своими нормами. Во многом это так. Исследования, которые проводят социологи, показывают, что отношение к здоровью не зависит от материального благополучия и от уровня развития медицинской помощи на какой-либо конкретной территории, потому что одинаковый процент людей, имеющих высокие и низкие доходы, обращаются к врачу с профилактическими целями. Вот это, как раз, показывает, что такую сложную проблему как здоровье никак ухватить не удается. И если мы еще проще будем смотреть, то наверняка у каждого из нас в жизни будут такие наблюдения, когда человек, допустим, больной сахарным диабетом, будучи в гостях, выкладывает на тарелочку кусочек торта и на вопрос «тебе же нельзя, что ты делаешь?» говорит «что ж мне, не жить теперь? у меня есть таблеточка, я ее съем, если что, и все будет в порядке». И вот это языковое рассогласование, когда человек понятие здоровья и правил, которые нужно выполнять, не связывает с контекстом своей жизни, оно является чрезвычайно интересным, и может быть в этом, как раз, что-то есть, и стоит к этому присмотреться.
Поскольку изучение языка является очень важным в понимании чего-либо, то, конечно, можно провести экскурс в филологию и лингвистику. Допустим, в знаменитой книжке Колесова «Мир человека в слове Древней Руси» дан очень интересный анализ того, что такое слово и как оно использовалось в Древней Руси. Там, как раз, говорится о том, что не существовало отдельно взятого понятия здоровья, не было его, как сейчас. Это слово связывалось и применялось исключительно как прилагательное: здоров – это значит быть крепким как дерево. Вообще, у русичей было многое связано с деревом: молодой – значит гибкий как дерево; старый – значит крепкий как дерево. То есть эти все корни идут отсюда. Более того, «здоровье», само понятие «здоровье», оно возникало на границе: сам феномен возникал на границе нормального самочувствия и ухудшения самочувствия, то есть было хорошо, а стало не очень хорошо. И здесь древние русичи применяли другое слово: не здоровье у меня нарушилось, а они применяли слово боль, болезный. Причем слово «боль», «болезный» обозначало совсем не то, что мы сейчас имеем в виду. «Боль», «болезный» означало понимание, что человек борется с недугом, то есть он силен настолько, что может все преодолеть и стать снова крепким как дерево. Следы этого остались в нашем современном языке, потому что кого мы называем болельщиком? Не безумных, которые сидят на стадионе, а тех, кто поддерживает команду, да? Болеть за дело, опять же, что означает? Как раз применять силу духа для того, чтобы дело двигалось.
Здесь же необходимо обратить внимание на то, что понятие «лечить» в те времена не существовало, а существовало понятие «целить». Речь шла о целостности, болезнь воспринималась как нарушение целостности, а то, что мы называем лечением, называлось целительством. Следующий шаг – это XVI век, когда начинают распространяться книжные представления, византийские, античные. Здесь уже появляется слово «лека», «лекарство». И что на себя обращает внимание, это то, что именно с этого момента появляется представление о том, что человек не принимает участия в своем выздоровлении, потому что есть нечто, что может за него исправить его здоровье. Нужно признать, что эти тенденции сохранялись, усиливались, продолжались. Анализ происходящего был сделан социальными философами (это еще одна из примыкающих отраслей) и связан с именами великих людей, таких как Фридрих Ницше, Мишель Фуко, Рене Дюбо, Иван Иллич. О чем они все говорили? Они говорили о том, что с какого-то момента получается, что здоровье, забота о здоровье и так далее переходит в сферу властвования: государство занимается этими проблемами, берет на себя функцию собственно охраны здоровья, потому что это дает ему власть. У Иллича есть на эту тему еще более жесткое слово: он говорит о том, что произошла экспроприация здоровья – здоровье у человека отняли.
И в своих работах упомянутые выше социальные философы как раз рассуждали по поводу отношения к здоровью в современном обществе. Фуко знают больше, поэтому я здесь наверное больше внимания уделю взглядам Иллича. Он был одним из тех социальных философов, который, проводя анализ взаимоотношений человека и общества, ввел концепцию контрпродуктивности. Согласно этой концепции цивилизация и социальные институты, развиваясь до какого-то момента, затем перестают выполнять задачи, которые ставились изначально, и начинают уничтожать сами себя и то общество, которому должны служить. Иллич говорит о том, что система образования вместо того, чтобы делать людей умнее, делает их стандартными, оглупляет. Медицина людей не только вылечивает, но может и убивать, в том числе через побочные эффекты воздействий. Пища эпохи развитой цивилизации превращается в яд. И все такое. Это концепция контпродуктивности. И Иллич говорит о том, что все связано со способом потребления ценностей. Если человек потребляет ценности автономно, то есть для себя, понимая ценность своей жизни, то тогда все достижения цивилизации идут ему во благо. Если он становится механизмом, который является только потребителем благ и все, но никак не связывает это со своим развитием, с ценностью себя как уникальной личности, то начинается как раз контрпродуктивность. Человеку становится скучно, он начинает заменять какие-то естественные, истинные вещи суррогатами и тем самым еще больше и больше погружается в состояние нездоровья. Иллич вводит понятие тотальной ятрогении общества, которая развивается как раз при воздействии медицины. И первое, на что он обращает внимание, это так называемый клинический ятрогенез. Он говорит, что достижения и успехи медицины, о которых нам рассказывают, в общем-то сильно преувеличены. И мы находим очень много подтверждений этим словам. Я не буду перечислять исследования и статистические данные, но эти идеи, они во многом были подтверждены исследованиями социологов.
История медицины всегда была прерогативой самих медиков. Ни историки гуманитарных факультетов, ни социологи – они, как привило, ей не занимались, и поэтому история медицины всего была чем-то вроде героического эпоса, который, как пишут современные исследователи, выступал как глобальный нарратив, подтверждающий профессиональную идентичность. И я думаю, что это можно сказать не только про историю медицины, но и про историю психологии – про многое. То есть речь идет о преувеличении роли медицины и медиков в жизни. Иллич ставит под сомнение многое: и эффективность современных лекарств, и эффективность все новых и новых методов лечения, которые, по большому счету, становятся индустрией. Также он говорит о том, что это отчуждение от человека его здоровья приводит к социальному ятрогенезу, а именно: человеку отказывается в праве понимать, что с ним происходит, и таким образом у него отнимается право решать, что ему полезно, что ему вредно и так далее. Подтверждений этих идей – их достаточно много. По поводу клинической ятрогении: отчеты, которые были выпущены в США в 2002-2003 годах, говорят о том, что в результате врачебных ошибок в Соединенных Штатах с их уровнем развития медицины ежегодно погибает порядка 98000 пациентов. А если учитывать смерти, вызванные «недостаточным оказанием помощи» в самих клиниках, то эта цифра возрастает кратно и составляет 264000 человек ежегодно. Огромная цифра!
Ну, и последний вид ятрогенеза, который он выделяет, – это культурный ятрогенез, который выражается в том, что тотальная медикализация общества и принудительное отношение к профилактическим мероприятиям является тем самым, что пугает человека. Оно отчуждает его от своего здоровья и заставляет испытывать постоянный страх и неуверенность. С другой стороны, индустрия медицинских услуг помогает поддерживать экономику, то есть медицине нужно все больше и больше обозначать заболеваниями различные явления, чтобы у нее были пациенты, потому что иначе средства, которые выделяются на медицину, не смогут прокормить все возрастающую армию деятелей медико-фармацевтической промышленности. Иллич впервые тогда в семидесятых годах поставил вопрос о том, осознала ли медицина свои пределы, до каких пор будет увеличиваться медикализация общества? Много людей на эту тему писали, естественно, не только Иллич. Достаточно вспомнить Рене Дюбо, который, будучи физиологом, как раз говорил о том, что цивилизация думает, будто изменить окружающие условия, сделать человека благополучным, дать ему квартиру, достаточную зарплату, обеспечить его питанием – этого будет достаточно для того, чтобы он хотел поддерживать свое здоровье и, соответственно, заботился о нем. Это иллюзия. Это главная иллюзия, которая не позволяет подойти к этой проблеме с индивидуально-сущностной точки зрения. Опускаем статистические данные, которые подтверждают, что медикализация общества становится все более и более опасной, но скажу только, что все мы испытываем давление этой медикализации. Включая телевизор, мы видим постоянные рекламные ролики о том, как легко победить боль путем разнообразных средств, которые избавляют от боли, как улучшить настроение, приняв таблетку и так далее. И опять же вопрос о границах. Единственную цифру приведу, которая лично меня поразила: по исследованиям в Великобритании за период с 1990 по 1995 год от героина погиб 291 человек, а от передозировки транквилизаторов, которые находятся в свободной продаже, – 1810. Соотношение критичное, хотя на него не обращают внимания.
Что, собственно, все социальные философы пытались нам показать? Они привлекали внимание к дегуманизации наук о человеке, дегуманизации медицины как таковой, которая рассматривает человека как некий механизм с набором деталей, которые можно менять как в машине, то есть обслуживать ее чисто технически. Был ли Иллич до конца своих дней противником каких-либо медицинских учреждений? Конечно же, нет! Именно благодаря социальным философам, во-первых, развилась доказательная медицина. До них доказательной медицины не существовало, и средства медицинского обслуживания просто применялись без дополнительных исследований. Именно благодаря им в самом медицинском сообществе началось обсуждение проблемы границ медицинского влияния. И в 2002 году в Англии было большое обсуждение среди самих медиков, которые говорили о том, что, когда приходит человек, главное, что он хочет услышать, что он не умрет, но мы не можем ему этого сказать. И вместо того, чтобы обратить его внимание на то, что его жизнь сама по себе представляет ценность и ею бы нужно заняться и что он плохо себя чувствует скорее всего, потому что это протест против того, как он живет, против какой-то проблематики его жизненной, мы вынуждены давать ему таблетку и говорить: «если ты съешь ее, то все пройдет, и с тобой будет все хорошо». Это касается проблем метаболического синдрома, других системных нарушений функционирования организма, которые сейчас очень актуальны. И медики ставят вопрос о том, можем ли мы с помощью чисто медицинских средств решать эти проблемы. В итоге, в своем последнем интервью Иллич говорил о том, что вот это, наверное, один из самых главных вопросов в его рассуждении о здоровье: «я не думаю, что страны нуждаются в каких-то специальных программах по поводу здоровья». Он говорил о том, что скорее всего нужны программы, которые объяснили бы человеку, что он должен иметь мужество признать, что путь цивилизации, которая собирается избавить человека от боли, от страдания и сделать его бессмертным, тупиковый. Это не то, что действительно выполнимо. И как раз полноценная жизнь человека связана не с медициной, а с его собственным познанием своей жизни.
Дальше мне бы хотелось обратить внимание на основополагающие вопросы, которыми необходимо задаваться при рассуждении о любой проблеме. Итак, одним из самых сложных является вопрос о дефиниции – определении, что такое здоровье. Наука в этом вопросе шла путем анализа, аналитического расщепления зон понимания. Первое – это вопрос масштабирования. Выделяют индивидуальное здоровье, выделяют здоровье групп, выделяют общественное здоровье. Когда говорят об индивидуальном здоровье, здесь начинаются дефиниции, опять же в разных науках о человеке, которые, на мой взгляд, обнажают отношение авторов к основополагающему, базовому, фактически, взгляд на саму природу человека.
Попытки классификации определений (которых в науке существует уже больше ста) были предприняты и нашими исследователями, и западными. В частности Лисицын говорит о том, что существует как минимум четыре группы определений. Биологизаторские дефиниции, разрабатываемые в рамках естественнонаучных дисциплин, рассматривают болезнь как нарушения, дефекты, поломки в деятельности организма, нарушения постоянства среды организма, нарушения адаптации к окружающей среде, состояние дистресса, несоответствие природных и организменных биоритмов. Это целая группа определений, которая связана с биологией. Следующая группа определений связана с тем, что он назвал кибернетическими дефинициями. Это когда мы говорим о том, что болезнь является нарушением регуляции, и здесь тоже целый спектр: нарушение механизмов управления систем, координации, регуляции, нарушение модели организации, алгоритмов жизнедеятельности. Следующая группа, которая выделяется, – это энергизаторские дефиниции, где речь идет о дефиците или дисбалансе расходования энергии биологическим объектом, и неадекватное их использование. Ну и последняя – это социологизаторские и психологизаторские дефиниции, которые, как раз, разрабатываются в гуманитарном дискурсе и определяют болезнь как нарушение свободы человеческой жизни во всех проявлениях. Здесь явно слышны отголоски еще марксистских определений, когда он говорит, что здоровье – это не стесненная в своей свободе жизнь. Психологи говорят о том, что это психологический срыв, нарушение отношений человека с окружающей средой и так далее.
Любые попытки подобного рода определений упираются в две вещи. Во-первых, это вопросы нормирования, то есть что мы будем считать нормой, а что ненормой, что мы будем считать правильным в отношениях со средой, что неправильным. И второе – это избыток неопределенных понятий. Специально для этого я перечитала Мясищева – как он определял психическое здоровье. Он пишет: «это нарушение способности человека адекватно решать жизненные задачи и адекватно вести себя в социальной среде». Слово «адекватный» здесь может смутить, потому что адекватность непонятно чему.
Далее, угол зрения (я так это для себя назвала) – еще одна категория, по которой делятся определения здоровья. Кто-то говорит о том, что важно рассматривать физическое здоровье, кто-то говорит – важно психологическое, кто-то говорит – нет, сексуально-репродуктивное, кто-то говорит – нравственное и духовное. То есть разновидностей здоровья у каждого конкретного человека очень много оказывается.
Следующий ряд определений, – это то, что я назвала определения вектора статики – динамики. Типичным определением здоровья как состояния является определение ВОЗ: здоровье – это состояние и такого-то и такого-то благополучия… Что есть «благополучие», конечно, очень сложно каким-то образом точно определить. Второе – здоровье как процесс, и здесь, как правило, определения в адаптационной парадигме. То есть здоровье – это динамическое состояние или процесс сохранения и развития биологических, физических, психических функций, оптимальной социально-трудовой активности при максимальной продолжительности жизни. Следующая категория в этом векторе – это способности. И это валеологи, которые говорили, что здоровье можно рассматривать через способности: способность сохранять соответствующую возрасту устойчивость в изменяющихся условиях и так далее. Определения здоровья иногда делятся на позитивные, которые описывают его через характеристики полноценного функционирования, и негативные, которые идут от противного. Вот такое огромное разнообразие определений. И оно отчасти неизбежно, потому что в каждой науке накоплено очень много данных, накоплено много материала, который каждый представитель той или иной профессиональной конфессии хотел бы применить к жизни.
Тем не менее, результат, как бы мы все это не назвали, проявляется в поведении человека. То как он живет, его жизнь – это и есть критерии истины, здоров он или нет, и это есть, по сути дела, главное, что интегрирует все многообразие подходов. Но когда мы говорим о поведении, здесь очень важно, на мой взгляд, сразу же, как говорит Анатолий Николаевич, «отмежеваться» от бихевиоризма и простых определений этого понятия. Я совершенно согласна, что если мы примем в качестве поведения не только стимул и за этим последующие действия, а все, что находиться между, то тогда мы получим широкий, системный контекст (психологический и физиологический), в котором, как раз, можно рассматривать эту проблему. Единственное, что, мне кажется, здесь необходимо сделать, это обратить внимание на возможность развития человека. Сейчас поведение человека рассматривается как стереотипы, которые он усвоил в процессе социального научения, которые он сменяет по мере смены обстоятельств, скажем так. Процессуальность заключается в самой смене уже готовых программ, и здесь тогда мы останавливаемся на позиции механистического подхода. А хотелось бы, все-таки, включить гуманистический контекст, который так востребован сегодня, в современной цивилизации. И если мы вносим сюда возможность развития человеческого существа, его возможность не только менять стереотипы, но и формировать новые, на более высоких уровнях, тогда открывается еще больше возможностей.
Надо сказать, что уже достаточно много времени предпринимаются и интегральные попытки определения здоровья. Опять же, если говорить о физиологах, Рене Дюбо дает достаточно целостное определение. Он говорит, что здоровье нужно определять как «автономную личностную способность подчинять себе условия собственной жизни и приспосабливаться к неожиданным изменениям в окружающем мире». На нашей кафедре однажды тоже была сделана попытка такого целостного, холистического подхода. И работы, которые сделаны под руководством Виктора Алексеевича Ананьева, тоже пытались этот контекст проявить. Речь шла о том, что здоровье предлагалось определять как свойство человека, заключающееся в способности реализовывать свои жизненные функции в различных областях жизнедеятельности. Важным ходом, который был сделан, было обоснование компетентностного подхода в изучении способностей человека поддерживать свое здоровье и выполнять жизненные функции. Здоровье человека в этом походе рассматривается как его жизненная компетенция: это знания, умения и навыки которые усваиваются в процессе жизни. Это те навыки, которые позволяют ему жить и быть счастливым в этой жизни. Важным добавлением является здесь то, что это не просто компетентности, а компетентности, которые позволяют оценивать человеку качество его жизни на приемлемом для него уровне. Вот это еще одна важная вещь, которую необходимо учитывать, которая сейчас широко разрабатывается. Подходы к здоровью, к оценке здоровья человека по субъективным характеристикам, через качество жизни. Если использовать именно этот подход, то тогда мы уходим от любого морализаторства и от любой насильственности, потому что если человек считает, что при том образе жизни, который он ведет, у него достаточное качество жизни, то для нас как для людей, которые занимаются здоровьем, достаточно того, что он так считает. И нет никакой принудительности, и гуманистический вектор при таком подходе используется в полной мере.
Говоря о компетентностном подходе, мы опять же вспоминаем классику: тот же Селье говорил о том, что возможен стресс без дистресса, то есть стресса не надо избегать, потому что он может способствовать развитию человека. А вот способность человека вымерить свой адаптационный коридор, и, находясь в балансе с ним, избегать патогенного уровня (это же тоже была одна из его идей) – связана с понятием компетентности. Поскольку в основе компетенций лежат процессы социального научения, то открывается пространство для практической деятельности, и это является для нас перспективным.
Что еще можно сказать? Рассматривая здоровье с холистических позиций, были выделены семь зон, в которых эти компетентности проявляются, и это всем известный «цветок потенциалов». Другое дело, что наполнение этих зон осталось пока не разработанным. Понятно, что здесь достаточно большой потенциал эвристический может быть.
Что еще? Была сделана попытка применить другую общенаучную методологию, то есть подойти к человеку не с точки зрения технической, паровой ли он котел, где крышка поднимается при всяких эмоциональных историях или еще что-то, а применить серьезную общенаучную синергетическую методологию, где человек рассматривался как процесс, и его жизненный путь и точки выбора на его пути могут подталкивать его как к болезни, так и к здоровью. Понятие структурного аттрактора здоровья, которое было сформулировано, – оно и было попыткой понять, каким образом можно формировать эти компетентности, которые будут в точке бифуркации вытягивать человека как систему в сторону здоровья.
Что еще здесь важно вспомнить? Как болезнь, так и здоровье – это не просто способы существования белковых тел, но и способы жизни человека как целостного существа. И в этом случае возникает вопрос, а стоит ли вообще заниматься вопросами здоровья? Не является ли это какой-то ложной задачей? Вопрос не праздный, потому что если обратиться к классике, то, действительно, оказывается, что болезнь-страдание является единственным инструментом человека в его движении на пути саморазвития. И здесь приведу идеи полярных таких ученых: Ницше, который говорил, что у здорового человека нет своей психологии, что только болезнь может быть тем «акушером», который рождает человеческое в человеке, которое колеблет его животное функционирование. И с другой стороны, Узнадзе, который тоже говорил удивительные вещи. Он говорил, что максимальная степень сознательности возникает на границе использования стереотипа, то есть когда ситуация складывается так, что надо применять такой стереотип, которого нет в репертуаре, вот тут и есть максимальная степень сознательности. И вот эта удивительная, странная фраза остается для меня загадкой, когда он говорит, что в ворота сознания человек не войдет никогда. Что он имел в виду? Может, эти адаптационные кризисы, когда нет готовой программы, они и являются тем входом в сознательное, истинно человеческое. Вопрос. Но вопрос действительно опасный, потому что если ответить на него утвердительно, тогда профессиональная идентичность наша рушится. Оказывается, что мы занимаемся чем-то таким ненужным, не имеющим связи с практикой. Но, проведя анализ, так сказать, единичного случая с помощью интроспекции, я, все-таки, думаю, что это важное занятие. Если потом будет время, я объясню, почему.
Какая проблематика здесь встает? От того, как именно мы определим здоровье, будет зависеть, как мы будем определять практические задачи и наши возможности. Но для того чтобы дать определение, мы должны в принципе обозначить, грубо говоря, во что мы верим и как мы человека-то определяем. Если у нас не будет этого определения, то нам будет очень трудно провести границу между областью научного исследования и областью искусства. Ведь про медицину и сейчас говорят, что все, что касается диагностики, классификации – это хорошо научно обосновано. А когда дело доходит до лечения и общения с конкретным пациентом, здесь говорят об искусстве врачевания. И где эта граница? На мой взгляд, необходимо гносеологический оптимизм сочетать с гносеологическим смирением, потому что, действительно, а все ли надо изучать? Каким образом свести эти полярности? Гуманистический подход и философские представления о человеке и научные, естественно-научные представления. Ведь если в базе не будет какого-то целостного определения, то мы и дальше будем существовать в этой социальной «шизофрении», на мой взгляд.
Втайне ты можешь верить, что человек – это сущность вселенская, божественная, но когда речь идет о науке, ты должен говорить, что он машина, в которой есть колесики и винтики. Это та дихотомия, которая вызывает большой внутренний конфликт и затрудняет дальнейшие размышления. Можно ли это сделать вообще, или есть смысл от этого отказаться? И тогда четко ограничить свою позицию, и развести: здесь будет наука, здесь будет искусство. Ничего плохого я в этом не вижу, потому что существует академия художеств, существует консерватория, там есть теория музыки, которая является научно разработанной сферой, и есть само по себе творчество, которое вполне нормально существует.
И в заключение. Вот это, наверное, и есть наиболее важная проблематика, на мой взгляд: определиться с тем, как мы понимаем человека. Определиться с тем, как мы понимаем себя в этих определениях. Являемся ли мы спасителями человечества, которые только известно, как должно быть, и какими должны быть люди, и мы их приведем к светлому будущему? Или мы просто исследователи, которые наблюдают за этой жизнью, и потом делятся опытом, что эффективно, а что неэффективно? Если мы говорим о том, что экспансивный путь, то есть навязывание идеалов здоровья, не является путем истины, то необходимо выделить из окружающей действительности те задачи практики, которые могли бы быть действительно полезными, нужными. Не является ли это указанием на то, что вся наша деятельность должна проходить в режиме ожидания, и профилактики как таковой быть не может. С этим бы разобраться. Проблем достаточно много. У меня с собой большой перечень задач психогигиены. Он давно был сформулирован: есть задачи в области образования, есть задачи в области гигиены семьи, есть задачи в области гигиены труда и т.д. Там все просто и понятно. Занимаемся изучением того, что сейчас происходит с современным человеком, условиями труда, например, и разрабатываем нормативы, которые помогают ему регламентировать деятельность и сохранять здоровье. Почему нет? Нормально. Но здесь есть одна сложность. Последние два месяца меня занимал вопрос, как современная окружающая среда влияет на человека. Идет ли изменчивость вида Homo sapiens? Существует ли что-то, что существенно влияет на него, происходят ли изменения под действием информационной среды? И я нашла много в литературе и у физиологов, и у психологов, и у медиков сведений, которые говорят о том, что да происходят. И это подтверждается многими фактами, которые по крупиночке собираются. Но является ли это эффективным путем? Изменения окружающей среды происходили всегда, и темпы увеличивались относительно того человека, который был в XVI-XVII веке. Идя этим путем, разрабатывая под изменения все больше и больше каких-то правил, средств и способов, мы увеличиваем степень сложности пространства явлений, но не выходим на какой-то универсальный уровень, на котором человек умудряется жить, выживать и адаптироваться к окружающим условиям. Это есть. Этот универсальный уровень – он есть.
Вот, я сказала все, теперь Анатолий Николаевич будет обобщать.


Читать продолжение стенограммы...